Тайные тюрьмы на оккупированных территориях: как Россия превратила похищение украинских гражданских в систему - 05.07.2026
- Новости Израиля
Если вам 60+ в Израиле и вы продолжаете работать, возможно, ваш пенсионный фонд уже готов выплачивать деньги. - 05.07.2026
- Новости Израиля
Как использовать социальные сети и блоги для продвижения малого бизнеса в Израиле. Часть 3 - 05.07.2026
- Новости Израиля
…
Украинские исследователи по молекулам разобрали российскую псевдоюридическую систему, с помощью которой режим похищает украинских гражданских, лишает их свободы и удерживает в секретных тюрьмах в режиме инкоммуникадо — без связи с родными, адвокатами и внешним миром.
В российской войне против Украины есть тема, которая до сих пор остается менее заметной, чем фронт, ракеты, дроны и обмены военнопленными.
Это украинские гражданские.
Не солдаты.
Не участники боевых действий.
Не люди, взятые в плен на поле боя.
Речь идет о мирных жителях, которых российские военные, ФСБ, оккупационные структуры или связанные с ними силовики задерживали на оккупированных территориях, на фильтрационных пунктах, в собственных домах, на улицах, на блокпостах — а потом фактически стирали из правового поля.
Материал Марии Кугель в The Moscow Times от 2 июля 2026 года описывает это не как хаос отдельных похищений, а как созданную российским режимом псевдоюридическую систему. Украинские исследователи называют ее “теневым правом”: секретной конструкцией, позволяющей годами удерживать украинских гражданских в состоянии incommunicado — без связи, без адвоката, без доступа к семье и без понятного статуса.
Одна из главных проблем этой темы — язык.
Когда человек исчезает на оккупированной территории, его часто называют “пропавшим без вести”. Формально это может быть верно: семья не знает, где он, жив ли он, есть ли у него обвинение, существует ли вообще какой-то документ о задержании.
Но по сути во многих случаях речь идет не о неизвестности, а о насильственном исчезновении.
Человека забирает государственная или оккупационная структура. После этого то же государство отказывается признавать сам факт задержания, скрывает местонахождение, не дает связи с родными и не допускает независимый контроль.
Это уже не просто “пропажа”.
Это механизм террора.
По оценке, приведенной The Moscow Times, около 16 тысяч украинских некомбатантов могут находиться в местах принудительного содержания: в СИЗО, колониях, тюрьмах на оккупированных территориях Украины и в самой России. Точных данных нет именно потому, что российский режим скрывает эту систему.
Украинские организации — Экспертная группа “Сова”, Центр гражданских свобод и проект “Архив войны” — подготовили аналитический доклад о незаконном лишении свободы граждан Украины и других стран оккупационными силами РФ. В нем проанализированы 8 221 случая за период с февраля 2022 года по декабрь 2025 года. Отдельные публикации по докладу подчеркивают: речь идет только о подтвержденных случаях, а не о полной картине.
Суть схемы выглядит особенно цинично.
Россия на словах ссылается на нормы международного гуманитарного права, но на практике не разделяет военных и гражданских. Для оккупационной машины украинец сам по себе становится подозрительным объектом: “противник”, “бунтовщик”, “пособник”, “угроза”.
The Moscow Times описывает, что гражданских могли оформлять через постановления военных комендантов российских гарнизонов. Эти структуры относятся к военной полиции Минобороны РФ. По сути, российская военная администрация получила возможность задерживать людей, продлевать сроки удержания и переводить их в учреждения ФСИН фактически собственными решениями.
Это не нормальная юридическая процедура.
Это имитация права.
Человек не получает понятного статуса. Его семья не получает ясного ответа. Международные организации не получают доступа.
А государственные органы РФ получают удобный механизм: можно держать гражданского годами, не признавать его существование в системе, а потом либо молчать дальше, либо задним числом превращать его в обвиняемого по делам о “терроризме”, “шпионаже” или “госизмене”.
Так возникает страшная зона между войной и тюрьмой.
Формально человек не военнопленный.
Формально он не обычный заключенный.
Формально у него может вообще не быть дела.
Но фактически он находится в руках государства, которое использует его как заложника.
Международное гуманитарное право различает военных и гражданских не случайно. Это основа защиты человека во время войны.
Военнопленный имеет один правовой режим.
Гражданский, даже если оккупирующая сила считает его опасным, имеет другой режим. Его нельзя просто исчезнуть в тюрьме. Если государство говорит об интернировании, должны быть процедура, основания, возможность обжалования, контроль условий содержания и связь с внешним миром.
Россия, по данным правозащитников, этого не делает.
Более того, людей удерживают в учреждениях ФСИН, хотя для гражданских в ситуации вооруженного конфликта тюремная модель сама по себе является грубым нарушением. The Moscow Times указывает, что украинцы могут содержаться в отдельных блоках, помещениях или этажах, а число таких локаций может исчисляться сотнями.
Здесь важно понять главное: речь не только о жестокости.
Речь о бюрократизации похищения.
российские террористы не просто захватывают людей. Государство создает для этого документы, инструкции, секретные решения, внутренние маршруты между силовыми структурами и тюремной системой.
И именно это делает систему особенно опасной.
Когда преступление превращают в административную процедуру, оно становится массовым, устойчивым и воспроизводимым.
Для израильской аудитории эта тема не должна звучать как далекая украинская трагедия.
Израиль хорошо понимает, что такое гражданские заложники, неизвестность семей, отсутствие доступа к удерживаемым людям и попытка террористической или государственной машины использовать живых людей как инструмент давления.
Конечно, украинский и израильский контексты различны.
Но принцип один: если мир позволяет превращать гражданских в невидимых заложников, такая практика быстро становится частью международной реальности.
НАновости — Новости Израиля | Nikk.Agency пишет об Украине не из абстрактной солидарности, а потому что эта война показывает, как современные авторитарные режимы разрушают базовые правила безопасности.
Сегодня это украинские гражданские на оккупированных территориях.
Завтра подобная логика может применяться где угодно: против меньшинств, жителей спорных территорий, политических противников, журналистов, активистов, случайных людей, оказавшихся “не там”.
Для Израиля, который сам живет в пространстве войны, заложников, международного давления и борьбы за право на защиту граждан, вопрос украинских гражданских в российских тайных тюрьмах — это не чужая тема.
Это вопрос о том, останется ли в мире хоть какая-то граница между войной и охотой на мирное население.
Обмены военнопленными часто становятся новостями.
Их показывают, о них говорят лидеры, их сопровождают фотографии возвращения домой.
С гражданскими все иначе.
По данным, приведенным The Moscow Times, к середине июня было возвращено около 9,4 тысячи человек, но среди них только 458 гражданских лиц. При этом число удерживаемых украинских некомбатантов, по оценкам исследователей, уже в несколько раз превышает число украинских военнопленных, остающихся в РФ.
Это означает, что для гражданских нет такого же видимого механизма возвращения.
Военный может попасть в список обмена.
Гражданский часто даже не попадает в признанный список.
Его как будто нет.
Именно поэтому тема incommunicado так страшна: человек может быть жив, может находиться в конкретном учреждении, может годами ждать суда или вообще не иметь дела, но для семьи и внешнего мира он остается в темноте.
Главный вывод из материала The Moscow Times и доклада украинских правозащитников: документировать нужно не только отдельные преступления, но и саму систему.
Недостаточно сказать: “вот еще один похищенный человек”.
Нужно фиксировать, кто задерживал, кто подписывал постановления, кто переводил в СИЗО, кто отвечал родственникам, кто отказывал в переписке, кто скрывал данные, кто обеспечивал изоляцию, кто применял пытки, кто превращал гражданского в обвиняемого задним числом.
Ответственность должна быть не только персональной, но и институциональной.
В фокусе должны быть ФСБ, ФСИН, военная полиция Минобороны РФ, Следственный комитет, прокуратура, военные комендатуры и все звенья, которые делают эту систему возможной.
Публикации по докладу прямо говорят о массовом и системном характере таких задержаний и о том, что подобные преступления не являются “эксцессами исполнителей”, а связаны с государственной политикой российского режима.
Санкции в этом случае — не символический жест.
Это инструмент давления на систему, которая добровольно не откроется и не остановится.
Нужны списки исполнителей.
Нужны международные расследования.
Нужны дела в судах Украины.
Нужна универсальная юрисдикция в других странах.
Нужна постоянная работа с семьями исчезнувших.
Нужен доступ международных организаций к местам содержания.
И нужно политическое признание: украинские гражданские в российских тайных тюрьмах — это не побочный эффект войны, а отдельное направление российской государственной политики.
В этой истории нет случайности.
Российская агрессия против Украины давно вышла за рамки фронта. Она включает депортации, фильтрацию, пытки, уничтожение городов, похищение детей, давление на идентичность и теперь — масштабную систему тайного удержания гражданских.
“Теневое право” — точное название.
Потому что это не беззаконие в чистом виде.
Это хуже.
Это беззаконие, которое надело форму закона.
Секретные указы, внутренние инструкции, постановления комендантов, ответы прокуратур, блоки ФСИН, фильтрационные формулировки, закрытые дела и молчание государства — все это складывается в механизм, где человек исчезает не вопреки системе, а благодаря системе.
Именно поэтому этот материал важен.
Он показывает, что борьба за украинских гражданских — это не только гуманитарный вопрос. Это вопрос будущего международного права.
Если государству позволено тайно удерживать тысячи гражданских и называть это “фильтрацией” или “противодействием специальной военной операции”, то само понятие защиты мирного населения становится пустым звуком.
А значит, задача Украины, Израиля, Европы и всех стран, которые понимают цену гражданской безопасности, — не дать этой практике стать новой нормой.
Потому что за каждым таким “инкоммуникадо” стоит не абстрактная статистика.
Там человек.
Семья.
Имя.
И государство, которое решило, что может стереть все три пункта из реальности.
